Владимир Савич


Tombe la Neige

Драма.


    Действующие лица.
    
    Ольга Викторовна Максакова - 72 года.
    Эндрю Макс - 49 лет.
    Кэти - жена Эндрю 45 лет.
    Джеймс Лоренс - американский доктор лет пятидесяти с плюсом.
    Александр Алексеевич Рукавишников - Русский доктор лет тридцати пяти.
    Медицинская сестра Клава - лет тридцати.
    Санитар - Молодой человек.
    Петр Кузьмич Солдатов - пожилых лет человек.
    Виктория Леопольдовна Невинская - актриса 72 лет.
    Иван Кобылин - пожилой актер.
    Вера Языкова - пожилая актриса.

    

    

Первый акт.


    
    
Первая картина

    Сцена представляет скромную эмигрантскую квартиру. Из окна видны небоскребы. На диванах, стульях множество плюшевых игрушек. В кресле сидит большая кукла. В красном углу икона "Спасителя" В комнате звонит телефон. На сцене появляется хозяйка дома Виктория Леопольдовна Невинская.
    
    Виктория Леопольдовна. Я вас слушаю. Кто? А что так рано, ведь вы же должны были придти к четырем, а сейчас без четверти два. Что? Почему быстрей … что - то случилось…
    Дождь на дворе, что ты говоришь, а с утра вроде как солнечно было. Не поняла, повтори? Изменчивый климат!? Да, здешняя погода как капризная дама. Почему вы кричите? Я, слава Богу, еще прекрасно слышу. Что? Что? Промокли. Продрогли. Ну, хорошо, хорошо открываю. Даже уже и нажала на кнопку.
    
    Кладет трубку идет к окну.
    
    Невинская. И впрямь, вакханалия. Надо будет надеть резиновые сапоги и непромокаемую куртку. До театра ведь так далеко.
    
    В комнату, шумно отряхивая зонтики, плащи и шляпы входят двое (коллеги Виктории Леопольдовны Иван Кобылин и Вера Языкова)
    
    Кобылин. Ну, и погодка сегодня не приведи Господь. (Снимают пальто и шляпы) Хороший хозяин собаку на двор не выпустит, а ты, вместо того чтобы впустить людей начинаешь, расспрашиваешь, что да как!
    Виктория Леопольдовна. Ну, откуда же я знала, что на улице такая вакханалия…
    Кобылин. Про вакханалию я не говорил, но под твоим определением подпишусь. Уж очень оно соответствует действительности.
    Невинская. А что вы так рано? Ведь репетиция только в четыре.
    Кобылин. Как будто в четыре наступит рай земной. Здесь и в четыре, и в пять, и в полночь все одно и тоже!
     На дворе октябрь, так сказать, прекрасная пора очей очарованья, а на дворе февральский дубак в том смысле, что - достать чернил и плакать. Кстати, Вика, у тебя есть?
    
    Кобылин жарко потирает руки
    
    Виктория Леопольдовна. Чернила? Нет, кажется, нет, но есть шариковая ручка.
    
    Кобылин. Я не это имею в виду, я говорю за твою замечательную рябиновку!
    В смысле, где же кружка. (Берет со стола чашку) Выпьем, милая старушка, сердцу станет веселей! ( Пауза) Ну - так как?
    
    Виктория Леопольдовна. Да как же ты пьяный на репетицию пойдешь?
    
    Кобылин. Так уж пьяный. Ты же ведь больше рюмки не нальешь, (машет укоризненно пальцем) я тебя знаю. И второе, я все равно там играю роль безмолвного русского мужика, ну буду играть, безмолвного выпившего мужика. Подумаешь! Ну, для сугреву, Викусик! Умоляю!
    Виктория Леопольдовна. Ну, хорошо, только что для сугрева!? Сейчас принесу.
    Невинская уходит.
    Кобылин трет уши.
И что за дурак придумал это глобал ворминг?
    Языкова. Многие ученные говорят, что, наоборот, грядет не потепление, а похолодание. Да…
    Кобылин прерывает ее.
    Кобылин. Да, климат сегодня ни к черту. Не то, что раньше. Зима так зима! Лето так это лето! А виноваты все космонавты, наделали, понимаешь, дырок в атмосфере. Шныряют туда сюда! Туда сюда! Теперь еще и частные ракеты строят. Есть деньги - лети. А чего туда летать, я тебе спрашиваю? Что там искать…
    Что так долго!
    
     Заглядывает в кухню, куда ушла за настойкой Виктория Леопольдовна. Поворачивается спиной к кухонной двери и идет в комнату.
    
     Кобылин. Бога что ли надеются там за бороду схватить?
    
    ;В это время в комнату входит Невинская.
    
    Невинская. Не богохульствуй, Иван!
    Кобылин оборачивается.
    Кобылин. А чего я такого сказал?
    Невинская. Сказано ведь не поминай Господа всуе!
    Кобылин. Поминай, не поминай, а рябиновку наливай!
    Наливает рюмку.
    - Ну, вздрогнули!
    Выпивает. Крякает.
    Кобылин. А, хороша, мать, у тебя рябиновочка и мягкая, и крепкая, и…
    Короче, Смирнофф отдыхает, ей Богу!
    Кобылин накалывает гриб на вилку. Жует и приговаривает.
    Кобылин. А грибки - это же не грибки, а произведенье искусств! Мольер, а не грузди! Ты где их покупала?
    Невинская. Покупала? Сама собирала и сама солила!
    Кобылин. Да ты что!? Обалдеть!
    Невинская. Ты капустку мою попробуй. Подвигает тарелку с капустой.
    Кобылин. Ну, капуста без рюмки, как актер без роли. Наливай!
    Подносит рюмку.
    Невинская. Не много?
    Кобылин. В самый раз! Выпивает. Крякает. Накалывает на вилку капусту.
    Кобылин. Хороша, капустенция! Хороша. Не капуста, а чистый Шекспир! Не уж то, впрямь, сама квасила?
    Невинская. Конечно! Разве здесь умеют мариновать грибы? Солить капусту!? Вот у нас. Пауза. Махает рукой на восток. Умели…
    Языкова перебивает Невинскую
    Языкова (ехидно) Что ты говоришь!? Помнится лет….
     Лет тому назад уж и не упомни сколько, ты утверждала обратное, мол, у них там за границей все высший класс, а у нас все дерьмо…
    Невинская обрывает Языкову.
    Невинская. В моем доме попрошу не выражаться! Прости и помилуй нас Господи. Крестится на икону.
    Языкова. Я не выражаюсь, а только повторяю твои слова, Богобоязненная ты наша!
    Давно ли ты ей стала?
    Невинская. Я ей всегда была…
    Языкова (ехидно) Что ты говоришь! Пять мужей. Десять абортов… это у нас называлось богобоязненностью?
     Невинская грозно. Ты своих считай, а я за свои грехи как-нибудь сама отвечу…
     Пауза.
    Да, грешила! Грешила, потому что молодая была, неопытная, глупая. Потом, как говорится, с волками жить по-волчьи выть. Разве у нас мужчину можно было найти, то пьяница, то волокита, то Бог его знает, что и с боку бантик. Вот и приходилось перебирать. А родить? Какой актрисе это в голову могло придти! Беременной роль, сама знаешь, не давали. Любимую фразу нашего незабвенного режиссера Павла Ивановича помнишь?
     Пауза.
    Невинская. Нет? Так я напомню - или играй или рожай. Приходилось выбирать первое, ведь сцена - это же тяжелейший крест. Зачем же взваливать его на хрупкие детские плечи!?
    Языкова. Многие и крест несли, и детей рожали и…
    Невинская. Не ты ли?
    Языкова молча листает журнал. В момент спора Кобылин все время подливает себе в рюмку.
    Невинская. Не ты?! Ну, так и не суди других, и сама не судима будешь.
    Языков. А кто это меня судить будет? Может бородатый дедушка, что на небе сидит? Ха- ха. Так не сидит там никто. Космонавты вон летают, ищут его, да только, как (указывает на Кобылина) Ваня утверждает, напрасно дырки в атмосфере делают, нет там никого: ни Бога, ни ангелов его небесных. Никого. Мрак. Холод. И кружение планет.
    Невинская. А кто их создал, кто ими управляет - планетами этими? Они же сами по себе не могут вращаться.
    Языкова. А чего ими управлять, там же все едино ничего нет!
    Невинская. Ну, а на Земле? Кто все нам дает: воздух, воду, пищу… Кто?
    Языкова. Природа мать дает! Она же и ищет, кого назначить Богом. Назначала динозавров, потом обезьян. Теперь вот нас людей на эту роль пробует.
    Кобылин. Дамы! Дамы! Тихо! Тихо! Не хватало еще, чтобы на почве религиозного спора, соседи вызвали полицию! Я, например, согласен с Верусей. Бога нет и это, как говорится, бесспорный факт, и верить в Бога не надо. Но с другой стороны я солидарен и с Викусей. Хоть Бога и нет, но жить нужно так, как будто он есть!
    Невинская. Неплохая мысль, хоть и Богохульная!
    Кобылин. Правда? Ну, так за это нужно выпить!
    Невинская. Хватит уже тебе хлестать. Забирает графин со стола.
    Кобылин. Ну, Викусик! По последней. Мировую!? За консенсус!
    Невинская. А, я ни с кем не сорилась…
    Кобылин. Сорилась, не сорилась, а мировую наливай. Вика, умоляю!
    Кобылин берет у нее графин.
    Кобылин. Оп ля- ля, а сосуд то пуст! Давай-ка, Викуся, неси новую графиняцию!
    Невинская недоуменно смотрит на графин.
    Невинская. Вот тебе на!? Ты, что уже все вылакал? Ну, ты даешь, Ваня!
    Кобылин. Вылакал? Да, что тут было лакать! Кот и то больше плачет! Давай, давай, Викусик, за консенсус, за мир и дружбу! Подталкивает Невинскую к кухне. - Неси графинского!
    Невинская. Ладно, старый нытик, уговорил, но по последней рюмке. Еще на репетицию идти. Вы мне, кстати, так и не ответили, почему вы так рано пришли. Репетицию что - ли перенесли?
    Кобылин. Да, ну ее к монахам твою эту репетицию! Выталкивает ее на кухню. - Сейчас главное за мир, за дружбу, за консенсус!
    Кобылин, напевая "Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось.
    Кобылин. Слушай, Веруня, давай ты скажи, а то у меня язык не поворачивается, да и в горле что- то пересохло.
    Языкова. Ничего, сейчас выпьешь рюмашку, и сушняк пройдет.
    Кобылин. Представляешь, какое свинство, человек мне рябиновку наливал, грибками угощал, а ему такую новость. Давай все-таки ты.
    Языкова. Нет, братец, она на меня и так: за аборты, да за мужиков в кровной обиде. Я так думаю, что она уже, поди, на кухне и нож на меня точит!
    Кобылин. А чего ты на нее набросилась, в самом деле?
    Языков. Да, язва моя сегодня с утра разыгралась… вот я и набрасываюсь на всех как сторожевой пес. Так, что давай ты. Только не в лоб, а так мягонько, аккуратненько, ну как ты умеешь, а то ведь ты знаешь, Вика натура тонкая, нервительная еще руки на себя наложит болезная.
    Кобылин. Нет, Вика у нас Богобоязненная. Адского огня боится. Как там у Данте?
     Вот грешницы, которые забыли
     Иглу, челнок и прялку, ворожа;
     Варили травы, куколок лепили.
    Языкова. У нас такая профессия, Вань, что верь, не верь, а все равно в огне, если он, конечно, есть, гореть придется. Дьявольское племя! Не зря нас прежде хоронили за кладбищенской оградой.
    Кобылин. Зато сейчас Оскарами, да орденами награждают и хоронят по высшему разряду…
    Языкова (перебивает Кобылина)
    Языкова. Правильно, награждают, а почему?
    Кобылин. Ну и?
    Языкова. Да потому что сейчас на Земле власть сатаны, а мы, актеры, приспешники его. Вот поэтому и награждают нас златом и серебром осыпают!
    Кобылин. С чего это ты взяла?
     Языкова. В журнале свидетелей Иеговы, "Сторожевая Башня" вычитала.
    Кобылин. Мало чего они напишут Иеговы твои! Я бы не сказал, что я приспешник сатаны, живу вольготно. Щи да каша вот и радость наша. Ну, изредка у Вики грибков с рябиновкой перехватишь. ( Пауза) А злато серебро только что в витрине ювелирного магазина вижу!
    Ты я тоже знаю, не шикуешь, а если так то чего же ты ему служишь, а Верунчик?
    Языкова. Кому ему?
    Кобылин. Ну, сатане этому самому?
    Языкова. Я никому не служу, потому, как не верю ни в Бога, ни в черта!
    Кобылин. Ну, а если не веришь, так чего мелешь всякую ерунду.
    Языкова. Я не мелю. Я читала и рассказываю тебе, а Бог, и черт здесь так с боку припеку.
    Входит с подносом Невинская.
    Невинская. Вера, сколько раз я тебя просила, не поминай в моем доме нечистую силу. Что у тебя за язык такой?
    Языкова. У меня нормальный язык. Розовый (показывает язык) без признаков гепатита "А" . Кроме того, мы, между прочим, живем в свободной стране. Кого хочу, того и поминаю.
    Невинская. Ой, договоришься ты, Вера, ой договоришься, допоминаешься. Накажет тебя господь. Лишит языка.
    Языкова. О ля-ля! Накажет!? Может и накажет. Только я вот не пойму чего это он тебя такую набожную чистую, да светлую наказывает!? С тобой же дружить, что с врагом в разведку ходить!
    Невинская. Почему это?
    Языкова. Да, потому что, где ты там и неприятности! То одно с тобой случает, то другое. Теперь вот из театра тебя выперли!
    Невинская смотрит широко открытыми глазами на своих приятелей.
    Невинская. Что значит выперли? Кого выперли?
    Языкова. Тебя, милая, выперли. Вас, дорогая Виктория Леопольдовна, выставили… Вот вам, как говорится, Бог, а вот порог. Понятно?
    Невинская садится на стул
    Невинская. Меня лишили места… как же так… за что…
    Языкова. Вас, вас, милейшая мадам Невинская, а кого же еще!
    Невинская. Это, правда, Ваня?
     Кобылин подходит к Невинской. Обнимает ее за плечи и говорит, обращается к В. Языковой.
    Кобылин. Ну, ты, Веруся, даешь. Мне про деликатность рассказывала, а сама бьешь человека прямо обухом в лоб, а ведь перед тобой пожилой человек с тонкой душевной субстанцией. А ты… да ну тебя…
    Обращается к Невинской.
    Кобылин. Ну, успокойся, Викуся, подумаешь, лишили места. Был бы это действительно театр, а то так… балаган… Разве у них играют? У них же ломают дурака! Тебе ли настоящей многогранной актрисе переживать, что тебя лишили места, в каком - то паршивом шапито…
    Невинская плачет. Но почему меня? ( Пауза) Вера права там, где я там одни неприятности.
    Кобылин. Глупости! Там где ты там вкусная еда и хорошая выпивка! А выставили тебя, потому что ты последняя пришла в этот балаган, а выгоняют первых тех, кто пришли последними.
    Невинская. А в писании сказано последние станут первыми?
    Языкова. Опять ты двадцать пять со своим писанием. Ей про…
    Кобылин обрывает Языкову.
    Кобылин. А я говорю, успокойся, Веруня. (К Невинской) Не знаю как там, в писании, но так мне объяснил наш режиссер. Позвонил мне сегодня утром и сказал, что последние из театра увольняются. Передай - де Вике Невинской.
    Невинская. А чего ж он мне сам не позвонил?
    Кобылин. И как бы он с тобой разговаривал? Ты по-ихнему ни бельмеса, а он по-нашему ни в зуб ногой.
    Невинская. Но он бы мог объяснить мне это по-французски?
    Кобылин. Викусик, ты прямо как дитя, ей Богу. Слава Богу, что эти аборигены хоть на своем языке говорят, а ты по-французски. Может еще и по-итальянски?
    Невинская. А почему бы и нет. Ведь это же язык Феллини.
    Кобылин. Феллини - мелини! Да, ты смеешься что - ли надо мной? Они же своего языка толком не знают. Я год английский язык переучивал, прежде чем стал их понимать, а у меня, между прочим, кембриджское произношение!
    Языкова. Кембриджское!? Ой, держите меня семеро - двое не удержите. От твоего Кембриджа за версту Тамбовщиной несет!
    Кобылин. Ну, и язва ты, Верка! Ну, и язва!
    Языкова. Язва!? Ты на себя посмотри - геморрой!
    Кобылин. Нет, она меня сегодня доведет до умопомраченья (Становится в театральную позу)
    Ты перед сном молилась, Дездемона?
    Коль нет, молись скорей. Я не помешаю.
    Я рядом подожду. Избави бог
    Убить тебя, души не подготовив.
    Языкова. Молилась, молилась, но водки еще сегодня не пила, а охота. (Обращается к Невинской) Наливай, геморрой! Наливай, может моя язва, едрить ее налево, утихомирится!?
    Кобылин. Вот это правильно.
    Наливает рюмку.
    Кобылин. И Викусику нальем. Наливает Невинской.
    Невинская. Нет, нет, у меня сегодня постный день.
    Кобылин поповским голосом. Отменяется рабе Божьей Виктории постный день и назначается хмельной. Во имя отца и сына и святого духа. Аминь! Пей, Вика, пей, сердцу станет веселей.
    Кобылин поднимает рюмку.
    Кобылин. За прекрасных дам! Гип - гип ура! Чокаются. Языкова закусывает грибами.
    Языкова. Чудные у тебя грибки, Вика! Слушай, мать, а ну его и вправду в геморроидальную кобылиновскую трещину этот театр…
    Кобылин. Веруся, не трогай святое!
    Языкова театрально кривится. Трогать? Фи- фи! Упаси Бог!
    Кобылин. Никакое не фи, а ого - го- го! Геморрой - болезнь аристократов духа! Викусик, не знаю, куда тебе послать этот театр, но послать его нужно. Ну, на кой ляд тебе сдался этот театр? Тебе уже почти семьдесят пять лет!
    Невинская укоризненно машет головой.
    Невинская. Ай, - ай- ай. Ай- ай! Русские актеры, Ваня, всегда отличались учтивостью и благородством и дамам о возрасте не упоминали.
    Кобылин (наливает рябиновку и говорит) А я уже матушка не русский актер, а дальнезарубежный. Так что мне прощается.
    Невинская. Русский актер, дорогой мой Ваня, и в могиле остается русским актером.
    Кобылин. Золотые слова, Викуня! Бриллиантовые! За них и выпить не грех!
    Выпивают.
    Кобылин. Нет, Вика, ты все - таки подумай о смене профессии. Ведь на пособие по старости не нашикуешь.
    Смотрит на часы
    Кобылин. Ой- ой! Время вперед! Викусик, как говориться спасибо за щи за кашу и милость вашу, а нам с Верусиком пора, а то опоздаем, и нас выгонят. Ты хоть, мать, огурцы солить можешь, а я что стану делать - лапти плести что - ли?
    Языкова. А ты разве умеешь?
    Кобылин. В том то и дело, что не умею! Ведь ручки то у меня прямо, скажем, растут… ну, не буду, однако, похабщиной оскорблять Богобоязненные Викускины ушки.
    Берет руку Невинской и целует ее.
    Кобылин. Прощевайте, матушка. Благодарствуем за угощение. Простите, коли, что не так.
    Языкова. До свиданья, Вика, прости меня бабу глупую за мой дрянной язык. Я ведь не со зла, а по язве своей проклятущей! Прости, мать, прости!
    Целует Невинскую.
    Невинская. Прости и ты меня, Верочка, прости, матушка, коли, что не так. Прости, если обидела тебя и словом и делом. Прости!
    Целует Языкову.
    Кобылин. Дамы, дамы, дамочки. Да, что это вы прощаетесь, точно в последний раз видитесь. В нашем возрасте нужно прощаться бодрее, веселее, а вы причитаете точно на поминках.
    Невинская. Memento mori, Ваня, в нашем возрасте это в самый раз.
    Кобылин. Согласен, Викуся! Согласен! Однако сейчас нам с Верусей нужно думать не об этом, а о том, как не опоздать на ближайший автобус. Промедлим еще чуток, и придется раскошеливаться на таксомотор.
    Все, Веруся, пошли. Подталкивает Языкову к двери. Обращается к Невинской.
    
    Кобылин. Викусик, держи хвост пистолетом! Мы к тебе после репетиции зайдем. У тебя же там еще осталось на донышке? Рисует силуэт графинчика.
    По глазам вижу, что осталось.
    Невинская. Осталось, осталось. Приезжайте. Я голубцы приготовлю, будет, чем помянуть…
    Всхлипывает.
    Кобылин. Ты мне это кончай. Кончай это мокрослезное дело!
    
    Целует Невинскую. Уходят. Она говорит им в дверь.
    
    Невинская. Нашим привет всем передавайте. Пусть простят меня, если я чем-нибудь их обидела.
    Невинская остается одна. Она убирает со стола. Потом берет в руки куклу и начинает, качая ее петь арию из Сильвы - " Ты помнишь, как счастье нам улыбалось…"
    Невинская. Ах, как быстро промчалась жизнь, растаяла как снег под мартовским солнцем (обращаясь к игрушке) Катя. Как стремительно! Быстрее всяких физических скоростей. Куда там, деточка, скорости света до скорости жизни! Но это понимаешь только в конце, а вначале кажется, что никакой скорости нет, что стареют только твои бабушка, дедушка, да мама с папой, а над тобой время не властно. Когда я была маленькая с ноготок…
     такая вот точно как ты. Что не веришь? (Невинская смеется) Была, была, дорогуша. Была маленькой славненькой. Все говорили. Ой, какая чудная девочка, а теперь развалина.
    Горько вздыхает.
     Так вот, когда я была совсем крохой, помню, как моя бабушка часто мне говорила. Ах, Вика, как быстро промчалась жизнь, а я не могла понять, о чем это она говорит. Ведь время тянется так медленно. День как год. Год как век. Мне десять лет. Всего десять! Как много мне еще нельзя. Как много мне запрещено и как мало разрешено. Как хотелось, чтобы поскорей наступила взрослая жизнь с ее тайнами и прелестями. Как хотелось носить красивые платья с глубоким декольте. Безбоязненно носить не мамины туфли на высоких каблуках, а свои. Делать что захочется. Ходить куда вздумается. Принимать пищу, когда есть аппетит, а не пришло время - идти к столу. Спать, когда упадешь с ног от усталости, а не по стрелкам часов. Просыпаться, когда отроются глаза, а не прогремит звонок будильника.
    Подходит к книжному шкафу. Берет фотоальбом. Достает фото.
    
    Невинская. Вот мне двадцать. Сколько надежд. Сколько упований. Вот уже двадцать пять. Вот тридцать. Надежды все еще живы, а возможности таят как снежный ком под весенним солнцем. Смотрит на фото.
    Вот несчастная любовь. Ах, какой он был красавец. Куда там Ален Делону.
    ( Пауза)
    Но, к сожалению, редкое сочетание физической красоты и морального уродства. Целует фото и кладет в альбом.
    А вот неудачное замужество. Тоже красавец. Юрист! Он отюристил у меня даже нижнее белье!
    Вздыхает. Достает следующую фотографию.
    Невинская. А вот мне сорок. Портрет увядающей розы. Мне всегда нравилась красота увяданья, Катя.
    Цветы последние милей
    Роскошных первенцев полей.
    Они унылые мечтанья
    Живее пробуждают в нас.
    Так иногда разлуки час
    Живее сладкого свиданья.
    
     Пауза.
    
    Невинская. Или вот эти строчки.
    
    Унылая пора! очей очарованье!
     Приятна мне твоя прощальная краса -
    Люблю я пышное природы увяданье,
    В багрец и в золото одетые леса...
    
    Красивые слова, когда они не касаются твоего лица, твоих рук, глаз, талии…
    Вот мне пятьдесят еще можно разобрать в развалинах лица и тела отблески былой красоты! Вот шестьдесят и семьдесят - это уже, Кэти, не возраст - это уже наказание без преступления, называемое старостью. И вновь больше века длится день. Я попыталась спастись от тягучего времени эмиграцией. Эмиграция оказалась миражом, блефом, но здесь хоть был театр. Пусть и балаган, пусть шапито, но все же сцена! Сцена! И вот теперь меня, ее лишили…
     самого дорого! Меня лишили сцены! Что мне теперь делать, Кэти? Не грибы же, в самом деле, мариновать! Мне трагической актрисе и квасить капусту?
    Мне, непревзойденной Офелии солить огурцы! ( Пауза) Офелия! О, Боже, не уже ли это было? Цветы, поклонники, овации.
    
    Начинает читать монолог Офелии.
    
    
На колени мои головою склонись,
Твои раны осыплю цветов лепестками.
Что есть смерть?
Это новая вечная жизнь.
Что есть жизнь?
То, что людям дано в испытанье.
Гордый принц, посмотри на меня 
и скажи,
Что осталось от прежней Офелии бедной?
Быть безумной так трудно:
безумство без лжи,
А любовь и безумие - гулкая бездна.
Знаешь, я умерла, а проснулась в саду,
И со мною отцы: мой отец и Всевышний.
Я оттуда увидела боль и беду.
Ты на грешной земле был ненужным.
Ты - лишний,
И теперь я тебя забираю с собой,
Кровь отравленной раны омою слезами.
Не холодный клинок, а святая любовь
Мир спасёт в море подлости, зла и обмана.
Эта тройка сейчас правит бал над людьми,
И "не быть" иногда много лучше, чем видеть,
Как в кипящий огонь низвергается мир,
Разрываются судьбы, как тонкие нити…
Пусть король с королевой в могиле лежат,
Их единственный сын здесь прощение примет.
Станет сладким бальзамом болезненный яд,
И Офелия больше тебя не покинет.
На колени мои головою склонись,
Гордый принц. Я тебя всей душою любила.
Что есть смерть?
Это новая вечная жизнь.
Что есть жизнь?
Только плач над зовущей могилой.

    
     Пауза.
    
    Невинская. Помню! Все еще помню (пауза) а вот что было со мной сегодня утром, то помню с трудом.
    
    Печально вздыхает.
    
    Невинская. Боже мой, как я играла! Я не играла, я жила! Все! Все отдала я театру и молодость, и красоту, и страсть, и энергию, и душу, и еще множество маленьких и больших "И" а взамен получила морщины, болячки и чудовищные мешки под очаровательными глазками, сердечные боли и мрачный финал без выходного пособия. Браво! Браво, Вика! Брависсимо!
    
    Долгая пауза.
    
    Вся моя жизнь была отдана сцене, а если ее больше нет в моей жизни, то для чего же тогда мне такая жизнь!? Нет, такая жизнь, Кэти, мне не нужна! Были бы дети, муж тогда другое дело, но ведь у меня ни того, ни другого… только куклы, но вы уж как-нибудь и без меня проживете! Не велика для вас потеря.
    Горько вздыхает.
    Пора кончать - спектакль под название Вика Невинская. Довольно!
    Выпью с чаем горсть таблеток и под звуки музыки забудусь смертным сном. Довольно театрально, но ведь я актриса!
    Невинская идет к шкафу и достает из него баночку с таблетками. Идет на кухню и возвращается с чашкой. Бросает в нее таблетки. Размешивает их ложечкой. Включает магнитофон. Звучит песня в исполнении Сальватора Адамо Tombe la Neige
    Невинская. Ну, вот и все путь в небытие готов! Готово средство, ведущее на встречу с вечностью! Готовы ли вы, мадам Невинская? ( Пауза) Да, готова!
    Прощайте мои любимые. (Целует игрушки) Мои верные плюшевые друзья. Прощай моя, дорогая Кэти! Прощай это прекрасный и жуткий мир!
    Подходит к иконе.
    Невинская. Прости меня, Господи, но тебе лучше не смотреть на грешный финал!
    Прости!
    
    Кладет икону лицом вниз. Подносит к губам чашку. В это время слышен звонок в дверь.


    
Картина вторая.

    
    Сцена представляет приемный покой русской городской больницы.
    За столом сидит медсестра Клава. Рядом с ней в кресле - качалке
    ( недавно поступивший пациент) Петр Кузьмич Солдатов. Санитар ввозит в приемный покой нового пациента - пожилая дама. Эта та же актриса, но по-другому одета, с другой прической, что исполняла в первой картине В.Л. Невинскую.

    Санитар. Получите новенького. Точнее новенькую и чиркните тут свою подпись.
    Протягивает лист. Клава расписывается.
    Санитар. Премного вами благодарны.
    Прячет лист и выходит. Клава обращается к пациентке.
    Клава. Бабушка, бабушка (пациентка не реагирует) а бабушка, как ваша фамилия и имя отчество? Бабушка! У вас, что проблемы со слухом? (громко) Бабушка!
     Максакова. Не нужно кричать, мадмуазель, я вас прекрасно слышу.
    Клава. Так что же вы не отвечаете?!
    Максакова. А какая я вам бабушка. Что значит бабушка? Нужно как- то деликатней обращаться к пациентам или вас этому не учили? У меня же все-таки имя и отчество имеются.
    Клава. Так я же и пытаюсь их узнать.
    Максакова. Но не таким же образом. Бабушка! Есть и иные формы обращения: мадам, сударыня, гражданка, наконец.
    Клава. Тут у меня, мадам - сударыня, столько народу за день проходит, что мне, знаете - ли, не до политесов!
    Солдатов к Максаковой. Ты, мать, с ней не спорь, а то заколет какой-нибудь дрянью и глазом не моргнет - это же чистые убийцы в белах халатах.
    Клава. Ай - ай - ай. (Клава укоризненно качает головой) Больной! Пожилой человек, а говорите какую - то глупость. Кого это я убила!? Я в своей жизни и мухи не обидела!
    Солдатов. Меня! Меня ты, милая, убиваешь. Я пожилой, как ты сама говоришь, человек, герой, можно сказать, труда, а цельный час доктора дожидаюсь. Это же чистое убийство, причем в этой самой… как ее… извращенной форме! Я так в заявлении в суд и напишу
    ( пауза) ежели, конечно, доживу?!
    Клава. Доживете! Доживете! Куда вы денетесь. Я если бы даже хотела вас убить, так нечем. Из всех лекарств только цитрамон и имеется.
    Солдатов. Так какого же черта вы меня тут держите? Цитрамон у меня без вас дома есть.
    Максакова. Милейший, не поминайте нечистого в больничном покое. Здесь Господу нужно молиться, чтобы послал нам излечение от недугов наших, а не нечистого поминать.
    Солдатов. Нет тут, мать, никого ни Бога, ни черта! Эти знаешь, товарищи давно отвернулись от нас! Живите, мол, как хотите с этим вашим цитрамоном. Вот так…
    Максакова к Солдатову. Меня зовут не мать, а Ольга Викторовна.
    Солдатов. Ах, бите дрите, фрау мадам.
    Клава вмешивается.
    Клава. А фамилия ваша как?
    Максакова. А причем тут моя фамилия?
    Клава. Как это причем? Как я без фамилии на вас документ оформлю - а? Имя отчество вы сказали, скажите теперь уж и фамилию.
    Ольга Викторовна. Максакова моя фамилия. Ольга Викторовна.
    Клава. А возраст?
    Максакова. Возраст? Пишите пенсионерка.
    Клава. Ольга… Бормочет фамилию и записывает в журнал.
    Максакова обращается к Солдатову. А вы не правы, милейший, полагая, что Господь отвернулся от людей. О, нет, он не отвернулся, он так испытывает нас!
    Солдатов. Вот те на! Испытывает! Долго же он нас, Викторовна, испытывает. Вся моя жизнь - сплошной полигон! Точно я не человек, а танк! Все испытывают и испытывают! Я всю жизнь на стройке горб гнул. На шабашки в отпуск ездил, а в итоге хер целых ноль десятых: гепатит, геморрой, короче, все на "Г" и жена на "Г" и дети, и внуки на туже букву.
    Ольга Викторовна. Зачем же вы так своих близких поносите!?
    Петр Кузьмич. Были бы здесь мужики, так я бы и вовсе на "Х" сказал.
    
    Со словами. - А вот и мужики. Входит доктор.
    -Кто тут чего хотел сказать?
    Клава. Вот, Александр Алексеевич, только что поступила пациентка с сердечными болями.
    Доктор. Так, посмотрим.
    Доктор идет к Максаковой.
    Петр Кузьмич. Как это посмотрим! Как это посмотри! Я тут цельный час, понимаешь, ты, дожидаюсь, а ее только что привезли и, пожалуйста, вам посмотрим. За какие такие этими самые!? Нет, доктор, ты сперва меня осмотри, а уж потом ее.
    Доктор. Ну, как вам не стыдно! Ведь кавалеры всегда пропускают, дам первыми.
    Петр Кузьмич. Перед болезнью, доктор, все равны и бабы и эти… и те… и самые, которые кавлеры.
    Доктор. Ну, как прикажете.
    Идет к Солдатову.
    Петр Кузьмич смущенно. Ну, ладно, ладно. Начинай с нее. Сильно уж она, болезная, синяя какая- то и Бога все поминает. Тут знаешь…
    короче не дай Бог… мне, знаешь - ли, лишний грех ни к чему их у меня и так, что грязи весной.
    Доктор. Ну, вот и договорились. Идет к столу берет бумаги.
    Доктор подходит к Максаковой. Садится рядом с ней на стул.
    Доктор. Так, на что жалуемся, - Заглядывает в бумагу. - Ольга Викторовна?
    Ольга Викторовна. Сердце доктор. Утром сегодня стала я паковать вещи. К сыну я собралась лететь. Он у меня за границей живет. Положила, я значит синенькую кофточку. Красненькую. Взяла черную, да и думаю. Нет, черный цвет - цвет смерти и только я об этом подумала, как сердце мое возьми да и оторвись от сосудов, артерий, аорт и вжиг куда - то вниз. Думала конец, но Бог миловал. Я чуть отдышалась, стала звонить в скорую помощь. Там ответили, ждите. Прождала я два часа, но так никто и не приехал. Вот я и приковыляла в больницу сама.
    Доктор. Понятно. Понятно. Давайте-ка, мы послушаем ваше сердечко.
    Достает фонендоскоп.
    Доктор. Так, так, так… не дышите…
    Нажимает на сердце. Так болит? А так?
    Максакова. Болит доктор. Болит.
    Александр Алексеевич. Что ж понятно.
    Обращается к медсестре.
    Александр Алексеевич. Клава, скажите санитару, что бы катил ее в сердечное.
    Доктор встает со стула и направляется к Солдатову.
    Максакова. Погодите, доктор, мне нужно вам кое- что сказать. Простите, не знаю вашего имени, отчества?
    Доктор. Александр Алексеевич.
    Максакова. Александр. Саша. Прекрасное имя. Имя Македонского, Невского. Имя Пушкина и Есенина.
    Ты жива еще моя старушка. Жив и я привет тебе привет.
    Прекрасные стихи. Я люблю стихи, особенно французские
    
Mon enfant a des yeux obscurs, profonds et vastes,
Comme toi, Nuit immense, eclaires comme toi!
Leurs feux sont ces pensers d'Amour, meles de Foi,
Qui petillent au fond, voluptueux ou chastes.  

    Солдатов. Это ты по-каковски шпаришь, Викторовна?
    Максакова. По-французски.
    Солдатов. Вот дают люди, а я и по русски то с трудом!
    Максакова обращается к доктору.
    Максакова. А еще я люблю кино... Особенно французские комедии, такие легкие изящные, но я и наши фильмы тоже люблю. Вот вы, кстати, похожи на киноактера Бруно Оя из прекрасного отечественного фильма "Никто не хотел умирать".
    Когда - то все женское население страны сходила с ума от этого двухметрового блондина красавца. Боже мой, как давно это было.
    Задумывается. Закрывает глаза. Напевает арию из Сильвы "Помнишь ли ты..."
    Александр Алексеевич. Мадам, пардон, вы, кажется, хотели мне что- то сказать?
    Солдатов. Доктор, она, кажись, того. (Крутит у виска) Санитар то ваш видать отделение попутал. Все про Бога с чертом ту талдычила… видать того, болезная…
    Александр Алексеевич обрывает Солдатова. Не говорите глупости. Дама просто задумалась. Вспомнила что- то Мадам. (Доктор трогает Максакову за плечо) Я вас слушаю?
    Солдатов. Доктор, ты лучше меня послушай. Битый час сижу.
    Александр Алексеевич. Да я и без прослушивания вас вижу. Клава - этого господина к язвяникам.
    Клава. Слушаюсь, Александр Алексеевич.
    Клава снимает трубку.
    Клава. Коля, слышь, у нас тут два пациента. Одного к язвенникам. Другого к сердечникам. Когда? Через полчаса? Да, ты что сдурел! Одна нога там другая здесь. ( Пауза) Мать вашу… Что? Да именно так, а как еще прикажите с вами говорить? Вас пока по матушке не пошлешь, до вас же не доходит.
    Кладет трубку.
    Александр Алексеевич. Клава, ну ты, и, правда, даешь, разве можно так с людьми разговаривать. Вежливей нужно быть.
    Солдатов. Правильно девка с ними гутарит. Крыть их матом дьяволов нужно, иначе не понимают. Наш народ без водки и мата это же стадо баранов! Пока не напоишь да по матушке не пошлешь, то тех пор ничегошеньки не понимают!
    Вот помню, молодой я ешо был, назначил, значиться меня, начальник нашего стройтреста бригадиром. Ну, назначил и назначил. Надбавка денежная - солидная, опять же послабление по профсоюзной линии. Я согласился. Пришел я это в первый день на работу, а бригадники мои палец о палец не ударяют. Курят и лясы точат. Я к ним и так и этак, а они нУль унимания. Я к прорабу так, мол, и так Иванович не хотят черти работать.
    Максакова. Я вас просила, не упоминайте черта в присутственном месте.
    Солдатов. Да, погоди ты, Викторовна, погоди. Ну, короче я к Ивановичу. А он мне, а ты людям бригадирские проставил?
    Нет, отвечаю, не проставил. Так давай говорит, он мне, посылай гонца в лавку.
    Послал я. Сбегал тот. Принес. Выпили, а они все одно ни в зуб ногой. Я опять значится до прораба. Иваныч, кричу, не помогает. Не работают черти!
    Максакова. Гражданин, но я же просила.
    Солдатов машет на нее рукой.
    Солдатов. Тихо ты, мать, дай дорассказать - это людям может интересно, а ты мешаешь.
    Короче, что делать, Иваныч, спрашиваю, а он мне, значится. Так ты их это по матушке и чем значит, это сочней зачерпнешь тем, говорит, и лучше. Пришел я до участка и значится, как заору, что во мне было. Мать вашу и…
    Александр Алексеевич. Э - э - э, милейший, здесь все- таки дамы, а не строители.
    Солдатов. А ну да, конечно. Дамы, пардона просим. Вобчем работали потом, как звери!
    Солдатов умолкает.
    Александр Алексеевич. Вы все сказали?
    Солдатов. Кажись все.
    Доктор. Тогда я с вашего разрешения послушаю Ольгу Викторовну?
    Солдатов. Валяй, Алексеевич, тут все одно сидеть долго. Так что давай, слушай, да и мы заодно уши потрем.
    Доктор. Может дама не хочет, чтобы вы ее слушали? Если у Ольги Викторовны, что - то конфиденциальное, то я вас лично отвезу в палату. Простите, не знаю вашего имя отчество.
    Солдатов. Крой Кузьмичом, доктор.
    Доктор. А по имени?
    Солдатов. Петром меня кличут.
    Доктор. Петр Кузьмич, стало быть? Так вот Ольга Викторовна, я тотчас же отвезу Петра Кузьмича и выслушаю вас внимательнейшим образом.
     Максакова. Да, ничего Александр Алексеевич, пусть и он послушает мне скрывать нечего.
    Доктор. Хорошо, коли так, то продолжайте ваш рассказ. Доктор смотрит на часы.
    Максакова. Да, вы не беспокойтесь я недолго, доктор.
    Доктор. Уж, если можно, Ольга Викторовна.
     Максакова. Помогите мне, Саша!
    
     Трагически возносит руки к доктору. Плачет.

    
    Максакова. Не дайте мне умереть!
    Доктор. Что такое? Что за слезы!? Нет, нет, так не годится. Лишние волнения вашему сердцу в данную минуту ни к чему. Прекратите плакать.
    Максакова сквозь слезы. Мне не плакать, мне рыдать, биться о стенку нужно, доктор. (Всхлипывая) Я предала … променяла… отреклась. О Господи, что я наделала. Что я наделала!
    Доктор. Да, успокойтесь, мадам, успокойтесь! Выпейте - как, вот это. (К Клаве)
    Клава, накапай, Ольге Викторовне валерьяночки. Клава оперативно капает и дает Максаковой.
    Клава. Ну, как выпейте, Ольга Викторовна. (Максакова отстраняет стакан) Выпейте! Выпейте, и вам тотчас же станет легче!
    Максакова выпивает. Некоторое время молча сидит. Открывает глаза.
    Доктор. Вам лучше, Ольга Викторовна.
    Максакова молча кивает.
    Доктор. Ну, вот и хорошо, а теперь можете продолжать ваш рассказ на предмет, что вы продали и от кого отреклись? Я вас внимательно слушаю.
    Солдатов. И я тоже тебя, Викторовна, слушаю. Крой правду матку - облегчай, так сказать, душу. Легче будет. Я бывало, зарплату пропью, так веришь, пока бабе всю правду не расскажу, так душа ноет и ноет, а как расскажешь, так и душе легче и бабе понятней…
    Доктор. Петр Кузьмич, пожалуйста, без комментариев.
    Максакова. Александр Алексеевич, вы, наверное, думаете, что я сумасшедшая?
    Доктор. Ольга Викторовна! Ну, как вам не стыдно?
    ( Пауза)
    Максакова. Простите, Саша.
    Доктор. Да, ничего, Ольга Викторовна. Ничего. ( Берет ее ладонь в свою руку) Продолжайте. Так от кого вы отреклись?
     Максакова. Я отреклась от сына, доктор. ( Пауза> все недоуменно смотрят на Максакову)     Дело в том, что мой Андрей. Андрей - так зовут моего сына, женился на прекрасной девушке по имени Катя. Прекрасная то она прекрасная, а вот ужиться с ней в одной квартире мне так и не удалось. Сын как - то мне предложил. Мама, ну, если вы не можете жить вместе, то давай разъедимся, разменяем квартиру - тебе комнату нам две или наоборот. Как скажешь, так и будет. Нет, ответила я, - ничего я менять не буду. Мне государство выделило эту квартиру, я ее никому не уступлю. На что мне сын в ответ резонно возразил, но, согласись, что и я имею право на часть этой квартиры. Без меня тебе бы ее не выделили. Ведь так? Ну, тут я вскипела. Ах, так! Вот ты как с матерью. Мать родную на улицу выбросить хочешь! Я тебя завтра отсюда вообще выпишу вместе с твоей женушкой, к чертовой, прости Господи, (крестится) матери. Сын мой так посмотрел на меня, что не забыть мне этот взгляд, доктор, и в могиле. Развернулся, подошел к двери и сказал. Я и без выписки уйду, но знай, мама, что ты меня никогда не увидишь. "Никогда не говори никогда" Знаете такое выраженье? Так вот мой сын и разряда таких людей, которые если сказали никогда, то это значит никогда. И ведь я это прекрасно знала, знала, что он не позвонит, не напишет и никогда не придет ко мне в гости. Знала, что я никогда его больше не увижу. Вдумайся в это слово, доктор, НИКОГДА. В тот же день сын собрал вещи, и переехал с женой к приятелю. Прошло несколько месяцев, и я узнала от своих знакомых, что сын мой оформил документы… он у меня компьютерный программист, говорили даже, что компьютерный гений…
    в общем, уехал он заграницу. И вот уже пятнадцать лет, как я его не видела...
    
    Солдатов обрывает Максакову.
    
    Солдатов. Ну, ты, Викторовна, даешь! Мне только, что говорила, что нужно помягче с родственниками быть, а сама сына родного из дома выбросила!
    Максакова. Да, не выбрасывала я. Погорячилась да, но не выбрасывала. Не хотела я менять свою квартиру: все-таки центр города, все рядом, а поменяешь, придется ехать куда-нибудь на окраину, в Тмутаракань, в криминогенную зону. Но впрочем, что объяснять. Виновата я конечно. Виновата…
    Плачет.
    Солдатов. Тихо, тихо, тихо. Успокойся, Викторовна. Оно как бы ты и виновата, но ежели глянуть ширше, то ни в чем ты, мать, не виноватая. Сын твой тоже хрухт еще тот, потому как слово родителя - закон для детей. Сказала мать нет, значится, нет!
    ( Пауза) Так, что ты успокойся и живи с мирком. Я на твоем месте с ним еще круче управился бы. Ишь понимаешь на мать баллоны катить! Ты молодой, у тебя вся жизнь впереди - заработаешь ешо, а матери где заработать? Правильно я говорю, доктор?
    Доктор. Я в этом случае не судья.
    Клава. А можно я скажу?
    Солдатов. Валяй, девка!
    Клава. А я так думаю, что и родители должны детей уважать. Вам все- таки, Ольга Викторовна, нужно было найти с сыном компромисс.
    Максакова. Я с вами вполне согласна, Клава. И я уж созрела для компромисса и даже нашла подходящий вариант для размена, но сын к этому времени уже уехал.
    Максакова начинает плакать.
    Максакова. Как же мне, не помирившись с сыном умирать.
    Солдатов. Да, успокойся, Викторовна, успокойся. Помирать. Ты баба ешо молодая можно сказать в самом соку. Помиритесь ешо с сыном. Помиритесь.
    Максакова, вытирая слезы. Горячо. Так вот я и решила помириться! Решила, а тут этот приступ.
    Максакова замолкает. Пауза.
    Доктор. Как вы себя чувствуете, Ольга Викторовна. Может вы попозже вашу история закончите?
    Максакова. Нет, доктор, я ее должна сейчас закончить. Вроде, как исповедоваться. Ведь об этом только вы и знаете. Я ведь от близких и знакомых скрывала. Говорила, что все в порядке. Показывала письма от сына, которые сама и сочиняла. Стыдно ведь сказать, что сына променяла на квартиру. Так и жила, эти 15 лет, обманывая себя и других. Но вот месяца два тому назад проснулась я, доктор, и почувствовала, что в этом году непременно умру. А как умереть, не простившись с сыном? В общем, продала я свою квартиру и решила ехать к нему.
    Солдатов. Какую квартиру? У тебя, их что несколько?
    Максакова. Нет одна. Ее и продала.
    Клава. Но где же вы теперь будете жить?
    Максакова. Но я же вам говорю, что я в этом году умру.
    Плачет.
    Доктор. Ольга Викторовна, успокойтесь.
    Максакова плачет.
    Доктор. Нет, я заканчиваю ваш рассказ. Клава, отвези Ольгу Викторовну в палату.
    Максакова хватает доктора за руку. Целует ее.
    Максакова. Доктор только не дайте мне умереть сейчас, доктор. Не дайте мне умереть, не простившись с сыном!
    Доктор. Да, не волнуйтесь, Ольга Викторовна, все будет хорошо. Полежите денек другой. Не более того…
    Максакова. Правда?
    Клава. Истинная! Александр Алексеевич не врач, а Бог он и мертвого, если нужно оживит! ( пауза)
    Клава. Ольга Викторовна, а сын то знает, что вы приезжаете?
    Максакова. Нет, не знает.
    Доктор. Отчего же так?
     Солдатов. Ты, что сдурела, Викторовна! Куда же ты это … в белый свет как в копеечку. Мало ли куда тебя завезут. Нет, мать, надо, как положено, дать телеграмму!
    Доктор. Петр Кузьмич прав, нужно известить вашего сына, что вы приезжаете.
    Максакова. Я тоже так думала, а потом передумала.
    Солдатов. Чего так?
    Максакова. А вдруг он не захотел бы со мной встречаться? Ведь он же сказал мне - никогда!?
    Доктор машет на Максакову рукой.
    Доктор. Ну, что вы. Я уверен, ваш сын тоже переживает о случившемся!
    Максакова. Вы думаете?
    Солдатов. На двести процентов, Викторовна. Только издается мне, что надо тебе все- таки сына проинформировать.
    Доктор. Мне тоже кажется, что вам следует его предупредить. Вдруг он куда - то уехал!?
    Максакова. Нет, я узнала… он никуда в это время не уезжает. Прилечу к нему, как снег на голову.
    Клава. Как романтично. Снег на голову. Я помню, в детстве любила французскую песню Tombe la Neige
    Начинает напевать.
    Максакова. Боже мой, это же моя любимая песня.
    Начинают петь на два голоса.
    Максакова. Клава, у вас приличное произношение, где вы ему выучились?
    Клава. Ни где. Просто повторяла как на пластинке.
    Tombe la Neige.
     Доктор. Да, это будет для вашего сына самый лучший снег в его жизни. Ничего, Ольга Викторовна, все будет хорошо. Все будет отлично! Мы вас подлечим и полетите. Я вас в этом клятвенно заверяю - полетите!
    Максакова улыбается. Спасибо, доктор! Спасибо, Саша. Храни вас Господь.
    В это время в приемный покой входят два санитара и развозят пациентов по палатам.
    Солдатов. Прощевай, мать, дай Бог, еще свидимся.
    
    
    
    

Второй акт


    
     Сцена представляет собой стильно обставленную квартиру в престижном районе американского города. В комнату, покашливая, и стряхивая капли дождя с плаща и шляпы, входит Эндрю Макс. Вид у него болезненный, мрачный, угрюмый, галстук на боку, рубашка расстегнута.
    Из кухни доносится голос его жены Кэти.

    Кэти. Дорогой, это ты?
    Эндрю. Я, я кто же еще.
    Вешает в стенной шкаф пальто и шляпу.
    Кэти. Что ты сегодня так рано?
    Эндрю. А ты, что не рада?
    Кэти. Ну, что ты! Напротив! Я как раз заканчиваю твои любимые бараньи котлетки с пюре. ( Пауза и несколько изменившимся голосом) Кроме того, мне нужно тебе кое- что сказать.
    Эндрю. Я тебя слушаю.
    Из кухни выходит в запачканном мукой фартуке Кэти. Удивленно смотрит на мужа.
    Кэти. А что это с тобой, дорогой? Ты такой бледный, осунувшийся! Галстук на боку, рубашка расстегнута, что с тобой, Эндрю? Что случилось? Что-нибудь на службе? Ой, кажется, горит!
     Выбегает из комнаты.
    Эндрю подходит к окну и говорит.
    Эндрю. Ну, и погодка. Я всегда хотел умереть солнечным весенним утром, а придется уйти в небытие холодным зимним днем.
    Кэти выходит из кухни.
    Кэти. Что ты говоришь, дорогой?
    Эндрю. Погода, говорю, сегодня ни к черту.
    Кэти. Это точно. Не погода, а настоящая вакханалия! (пауза подходит к мужу снимает ему галстук) Так, что случилось, дорогой?
    Эндрю. Принеси-ка, мне вначале кофе, Кэти. Я продрог до мозга костей.
    Кэти. Ты и впрямь весь мокрый. Ты, что шел пешком, а где машина? Сломалась?
    Эндрю. Сломалась? (пауза) Сломалась. Да, да, да в некотором смысле…
    Кэти. Не говори загадками. Объясни толком. Что произошло!?
    Эндрю. Целует жену. Вначале принеси кофе, а я пока переоденусь.
    Кэти уходит на кухню. Эндрю подходит к аудиосистеме. Нажимает на "play". Звучит песня Uriah Heep "Rain"
    Выходит. Сцена пуста. Сквозь шум дождя звучит музыка.
    Входит Кэти за ней переодетый в шелковую пижаму и халат Эндрю.
    Кэти ставит поднос на журнальный столик. Эндрю берет чашечку. Нюхает кофе.

    Эндрю. Ах, ах, Божественно!
    Эндрю делает глоток.
    Эндрю. Прекрасный кофе. Потрясающий! С коньяком?! Боже, сегодня ты превзошла саму - себя.
    Кэти. Благодарю, дорогой. Целует мужа. О, у тебя кажется температура. Я тебе говорила теплее одеваться, но ты вечно меня не слушаешь и вот, пожалуйста, подхватил грипп. А что с машиной ты мне так и не сказал?
    Эндрю. Машину я оставил на стоянке у госпиталя.
    Кэти. Какого госпиталя?
    Эндрю. У госпиталя Сан - Патрик. Мне хотелось пройти пешком.
    Кэти. Пешком! От госпиталя Сан - Патрик! В такую - то погоду! С чего это вдруг тебя так захотелось? И как ты там вообще оказался?
     Пауза. Эндрю достает из кармана халата бумагу и протягивает Кэти.
    Кэти смотрит бумаги. Потом падает в них лицом и плачет.

    Эндрю. Успокойся, дорогая. Успокойся.
    Кэти. Этого не может быть! Ты такой молодой, здоровый, спортивный, непьющий не курящий… нет, нет - это ошибка! Я знаю. Я слышала. Так бывает. Они иногда путают результаты анализов, а потом с виноватой улыбкой говорят, пардон мы ошиблись.
    Эндрю. Нет, Кэти - это не ошибка. Это уже результаты дополнительного обследования.
    Кэти. Но, как же так! Ведь ты же никогда ни на что не жаловался. Не понимаю? …зачем же ты проходил обследование, если у тебя ничего не болело? Ты, что от меня что- то скрывал?
    Эндрю. Ничего я не скрывал. Просто, наша фирма заключила контракт с госпиталем Сан - Патрик. Мы разработали для них новую компьютерную программу для диагностики заболеваний. Вот на мне и решили проверить ее эффективность.
    Кэти. Проверить на тебе? Ты что подопытный кролик или собака Павлова?
    Эндрю. Нет, просто я разработчик и решил проверить свою работу на себе. Довольно распространенный метод в научных кругах. Первыми свое изобретение ученные проверяют, как правильно, на себе. Меня никто не уговаривал, я сам предложил свою кандидатуру.
    Кэти. Вечно ты лезешь со своими предложениями!
    Эндрю. А причем тут мое предложение?
    Кэти. Да, может быть, ты бы еще 100 лет прожил, без этого обследования. Как, говорится, - не трогай лихо пока тихо.
    Эндрю Может быть ты и права, но что сделано, то сделано. Теперь уже нужно думать о другом!
    Кэти. О чем о другом? Теперь нужно думать, как лечиться!
    Эндрю. Нет, Кэти, не это меня сейчас беспокоит.
    Кэти. Интересно, а что же еще тебя может беспокоить в этой ситуации?!
    Эндрю. Как можно скорей помириться с матерью. Мне нужно срочно лететь к маме… я уже взял отпуск на две недели.
    Кэти. Зачем же ты к ней полетишь?
    Эндрю. Как зачем!? Ты, что хочешь, чтобы я умер без материнского прощения?
    Кэти. Дорогой, не говори - слово смерть. Только не это! Я не хочу…
    Эндрю. Ну, что делать, дорогая. Хочешь, не хочешь, а все мы смертны. Рано или поздно это должно было случиться. Рожденье случайность, а смерть закономерность. Мне не страшно умирать физически. Но мне страшно умереть, не сказав, матери прости! Ты знаешь, что меня там за это ждет?
    Кэти. Где, там?
     Эндрю показывает пальцем на потолок.
    Кэти. Не говори глупости. Во-первых, я тебя туда не пущу, а вторых ты ни в чем не виноват. Вспомни, что сказала твоя мама. Ну и пусть я тебя никогда не увижу! Мне все равно! Разве не променяла она сына на квартиру? Променяла! А если так, то в чем же ты виноват?!
    Эндрю. О, Кэти, мать, вправе говорить сыну все, что она захочет и сын не должен на это обижаться, а должен воспринимать ее слова как слова Бога. Ибо через родителей он с нами разговаривает, а если мы их не слушаем, значит, не почитаем, а сказано "Почитай отца твоего и мать свою: да будет тебе благо, и будешь долголетен на земле"
    Я не почитал и не дожил даже до пятидесяти, и не имею детей! Я живу под каким- то дурацким именем Эндрю и фамилией Макс, хотя на самом деле я Андрей Максаков, да и тебя вместо Кэти сделал Кэти, а все, потому что бросил Мать и променял Родину на колбасу!
    Кэти. Ай- яй- яй! Родина! Мать! Колбаса! Да, если разобраться так это Родина тебя бросила и мама. Родина такому специалисту, как ты, платила гроши, а родная мать не уступила даже положенных тебе несколько метров. Не квартиру, а метров!
    А, что касается детей, то ты прекрасно знаешь, что у нас могли быть дети, но ты же вечно откладывал на потом, но сейчас разговор не о детях, а о родителях, которые, между прочим, тоже должны почитать детей своих, ибо они дарованы им Богом. Ведь так!? Раз так, то дарованное нужно любить, а не отшвыривать, как нежную вещь со словами "мне все равно!" Лишь бы мне осталась квартира!
    Эндрю. Да, Бог с ней с этой квартирой! Я о ней давным-давно позабыл. Что мне о ней вспоминать, когда у нас дом, поместье, домик в горах… Боже, о чем мы вообще говорим!? Мне нужно срочно лететь к матери, упасть в ноги и молить о прощенье. Где наш дорожный чемодан?
    Эндрю пытается выйти из комнаты. Кэти становится у него на пути.
    Кэти. Погоди! Прежде всего, тебе нужно лечиться. Ведь у тебя, как сказано в бумаге, с завтрашнего дня назначены медицинские процедуры?
    Эндрю иронически усмехается.
    Эндрю. Кэти, ну ты же должна понимать, что в моем случае нужно заботиться о душе, а не о теле. Я еду и немедленно!
    Кэти закрывает собой выход из комнаты.
    Кэти. Нет, ты никуда не поедешь! Ты будешь лечиться и вылечишься. Я так сказала и так будет!
    Эндрю трагически.
    Эндрю. Если я не поеду к матери. Не извинюсь! Не попрошу у нее прощенье! То… то… то…. То меня ждут вечные муки ада! Ты этого хочешь? Хочешь моих вечных мучений? Вечность - это не семьдесят, восемьдесят или даже сто лет человеческой жизни, а ВЕЧНОСТЬ! Я знаю, что меня это ждет! Я это чувствую - кожей, нервами, мышцами, конечностями. Сердечными аортами, большим и малым кругом кровообращения. Всеми, фибрами, клеточками, атомами и извилинами ДНК. Мне страшно… страшно… так страшно, что не передать словами. Я немедленно к ней вылетаю. Приеду, упаду в ноги, и буду молить о прощении…
    Кэти. Сядь!
    Кэти усаживает мужа на диван.
    Кэти. Сядь и остынь. Я все понимаю и не хочу причинять тебе страданья. Но ехать тебя сейчас нельзя.
    Эндрю. Но я…
    Кэти рукой закрывает мужу рот.
    Кэти. Помолчи! Помолчи и выслушай меня…
    Эндрю пытается говорить, но выходят какое- то мычание.
    Кэти. Послушаешь меня?
    ;Эндрю мотает головой.
     Кэти отпускает руку.

    Кэти. Ну, вот и прекрасно, а теперь внимательно слушай. Лететь тебе никуда не нужно, а нужно, чтобы твоя мама приехала к нам…
    Эндрю удивленно замирает.
     Я уверена, что ее приезд стимулирует твой организм к борьбе с болезнью, кроме этого вы помиритесь, а заодно она посмотрит, как ты живешь. Ну, согласись, это выглядит предпочтительней твоего внезапного прилета к ней?
    Эндрю восхищенно.
    Эндрю. Кэти, ты гений! Как это я сам не придумал!? Нет, ты просто чудо. Я всегда это говорю, говорил, и буду говорить и там.
     Эндрю указывает пальцем в потолок.
    Эндрю. Я буду говорить - это на высшем суде! Нужно немедленно ей позвонить, предупредить и начинать оформлять визу. Но с другой стороны. Она узнает, что я болен. Она этого не перенесет.
    Кэти гладит мужа по голове.
    Кэти. А если ты поедешь туда, то она этого не узнает?
    Эндрю. Как же она узнает?
    Кэти. Дорогой мой - это написано на твоем лице лучше, чем в любом медицинском заключенье. Значит так. С завтрашнего дня начинаешь лечиться… нужно, чтобы ты к приезду матери выглядел нормально, а я займусь ее приездом.
    Эндрю. Но ей нужно хотя бы позвонить!?
    Эндрю пытается встать с дивана.
     Кэти. Да она же по - твоему голосу сразу догадается, что с тобой что- то не то, - По этому я все сделаю сама. Позвоню. Предупрежу. Оформлю визу. Куплю билеты. Встречу ее в аэропорту и привезу ее к тебе. Согласен?
    Эндрю. Разве я когда-нибудь был не согласен с тобой, дорогая?
     Эндрю обнимает жену и спрашивает
    Эндрю. А что ты хотела мне сказать, дорогая, когда я пришел домой?
     Кэти. Позже, милый. Позже…
    Кэти выходит из комнаты. Эндрю нажимает Play на аудиосистеме.
     Звучит песня Tombe la Neige
    Выходит комната погружается в полумглу. На фоне музыки падает снег.
    Музыка заканчивается в комнату входит доктор Джеймс Лоренс и Кэти.

    
    Кэти. Ну, как его дела, док?
    Доктор. К сожалению, дорогая, миссис Макс, я ничем не могу вас порадовать.
    Состояние, мистера Эндрю, не оставляет никаких надежд.
    Кэти. Сколько же ему осталось?
    Доктор. Не могу вам точно сказать, но счет идет о днях.
    Кэти. Но, когда вы осматривали его в первый раз, то сказали мне, что ему остался месяц жизни, а прошло уже два!?
    Доктор. Бывает, миссис Макс, но сейчас я ответственно заявляю, что мистеру Эндрю осталось жизни… Максимум неделя. Максимум.
    Они выходят из комнаты. Звучит музыка. На сцене полумгла.
    Кэти на коляске вывозит мужа в гостиную.

    Эндрю. Кэти, ну где же мама? Почему же она не едет?
    Кэти. Погоди, дорогой, погоди. В ее возрасте не так легко получить сюда визу.
    Эндрю. Но ведь я болен. Может быть, мне осталось…
    Жена прикладывает руку к его губам.
     Эндрю. Хорошо молчу. Молчу. Но нужно хотя бы сказать об этом бюрократам из эмиграционного офиса. Пусть они ускорят эту процедуру.
    Кэти вытирает платком слезы.
    Кэти. Если бы не это обстоятельство, то эта процедура затянулась бы на год, а то и больше.
    Эндрю. Но, когда же, когда.
     Кэти. Успокойся, дорогой. Я думаю, что ни сегодня - завтра она будет здесь. Мы сейчас с тобой примем лекарство. Ты поспишь, а утром, будем надеяться, ты увидишь свою маму.
    Эндрю. Правда?
    Кэти. Я не могу утверждать это на сто процентов, но думаю, что так оно и будет.
    Возьми вот эти таблеточки и запей их водой.
    Кэти протягивает мужу таблетки и стакан с водой. Эндрю выпивает.
    Кэти. Ну, вот и славно, а сейчас я тебя отвезу в спальню.
    Эндрю. Не нужно я побуду здесь. Включи только какую-нибудь мелодию.
    Кэти включает музыку и выходит из комнаты. Комната погружается сумрак.
    За окном идет снег. В комнату входит Ольга Викторовна Максакова.
    Ольга Викторовна. Трогает Эндрю за плечо.
    Максакова. Андрей, проснись. Андрей, я твоя мама - приехала.
    Эндрю открывает глаза.
    Эндрю. Мама? И, правда, мама! Мама, но почему ты так долго ехала ко мне? Я весь измучился.
    Максакова. Ой, сынок. Я как стала к тебе собираться, то заболела. Больше месяца лежала в госпитале, если бы не доктор Рукавишников: маг и чародей, то я бы уже и Богу душу отдала. Но, слава Богу, обошлось. Подлечил, подштопал он сердечко мое и вот я стою рядом с тобою. Прямо - таки глазам своим не верю. Я ведь думала, что мы уже никогда не встретимся.
    Эндрю. Я тоже так думал, мама, мамочка, мамуся. Наконец! Я так долго ждал тебя.
    Слава Богу, я дождался. Это ты? Неужели это ты?
    Максакова. Конечно я, сынок. Я так изменилась, что меня так трудно узнать?
    Эндрю. Нет, ты вовсе не изменилась.
    Максакова. Так уж и вовсе?
    Эндрю. Ну, почти не изменилась. Лучше скажи, когда ты прилетела?
    Максакова. Вот только что вошла в комнату. Даже багажную сумку с собой несу.
    Где бы мне ее поставить?
    Максакова осматривается.
    Эндрю. А мы сейчас спросим у Кэти. Ты, кстати, ее видела?
    Максакова. Ну, конечно. Она же меня из аэропорта везла. Она сейчас, как раз ставит машину в гараж. На улице такой снег. Никогда не думала, что у вас идут такие снега. Прямо Сибирь.
    Эндрю. О, да мамочка, здесь такие снега и морозы, что куда - там Сибири.
    Кричит. Кэти. Кэти.
    В комнату входит Кэти.
    Эндрю. Кэти, ты знаешь, наша мама приехала! А я ведь думал, что ты меня просто успокаиваешь.
    Кэти. Дорогой! Эндрю, вот те раз! Разве я тебя когда-нибудь обманывала.
    Эндрю. Мамочка, ты знаешь моя Кэти - лучшая на свете жена. Господь подарил мне прекрасную супругу…
    Максакова становится на колени, плачет и говорит сквозь душащие ее слезы.
    Максакова. Катенька, милая, дорогая, доченька, прости меня бабу глупую. Прости, что я тогда так поступила. Прости, и не держи зла на меня.
    Кэти. Ольга Викторовна, Господь с вами, за что же я должна на вас обижаться!? Это вы меня простите, что я не заставила вашего сына давным-давно написать вам или приехать. Простите.
    Кэти становится на колени. Плачет.
    Эндрю. Дамы, дамы вы унижаете сильный пол. Ведь я не могу стать на колени и попросить у мамы прощения.
    Максакова. Что ты, сынок, ты не должен себя корить, ты ни в чем не виноват. Это только моя вина. Простите меня, Андрюша, обнимает сына за колени. - Прости, сынок.
    Эндрю. Мама, немедленно встань. Ты не должна этого делать. Это я должен ползать в твоих ногах и просить прощения, но ты, увы, слишком поздно приехала. Я уже прикован болезнью к этой проклятой коляске. А ведь еще каких - то полгода назад я был здоров, крепок, весел и полон планов. Мама, но почему я не позвал тебя раньше. Хотя бы год тому назад!
    Максакова. Но, лучше поздно, чем никогда, Андрюша.
    Эндрю. Поздно, мама, поздно это всегда поздно. Видишь, я уже и на ногах стоять не могу!
    Максакова. Как это не можешь? Катенька, ведь он может правда?
    Кэти. Конечно, может. Давайте-ка, вы, Ольга Викторовна, берите его за одну руку, а я за другую. И вы увидите, как он стоит на ногах. Он даже барыню еще спляшет!
    Поднимают Эндрю с кресла. Ставят на ноги. Эндрю делает несколько шагов.
    Кэти. Вот видите, ходит. Доктор сказал мне, что через несколько дней Андрей пойдет на поправку.
    Максакова. Конечно, пойдет! Обязательно пойдет! Уж мы его с тобой Катенька, непременно, поставим на ноги.
    Кэти. Конечно, поставим! Прямо сейчас и начнем. Вы тут пока поговорите, а я пойду накрывать на стол.
    Кэти уходит.
    Эндрю. Мама, мамочка. Как хорошо, что ты приехала. Я негодяй. Подлец. Прости!
    Максакова. Прекрати, Андрюша, ты не в чем не виноват. Потому что это я во всем виновата. Только я.
    Эндрю. Не правда, мама. Не правда. Мать не может быть виновата перед сыном. Никогда! Слышишь никогда!
    Максакова гладит сына по голове.
    Максакова. Успокойся, сынок. Успокойся. Лучше расскажи, как ты живешь.
    Эндрю тяжело вздыхает.
    Эндрю. Ну, ты же сама видишь, как живу. Точнее доживаю, но я счастлив, что умру прощенный тобой.
    Максакова грозит сыну пальцем.
    Максакова. Не говори так. Ты обязательно выздоровеешь. Тебе нельзя умирать у тебя замечательная жена, прекрасный дом. У нас в таких домах только что эти, каких их ???? Олигархи живут.
    Эндрю махает рукой.
    Эндрю. Ну, разве это дом, мама!? Вот я, дай Бог и твоими молитвами встану на ноги...
    Вот тогда - то я тебе покажу настоящие дома. Ты ахнешь от изумления! Ну, а у нас как дома дела? Кстати, мне сегодня снилась моя первая учительница. Анна Самуиловна.
    Максакова. Смотри, какая у тебя память даже первую учительницу помнишь.
    Эндрю. Ну, как же, мама, ведь первая учительница - это как первая любовь.
    Ты ведь тоже была чей - то первой учительницей.
    Максакова. Нет, я никогда не была первой учительницей. Классным руководителям да, я ведь работала учителем французского языка.
    
Mon ame a la candeur d'une chose etiolee, 
D'une neige de fevrier... 
Ah! retournons au seuil de l'Enfance en allee, 
Viens-t-en prier...   

    Эндрю. Вот тебе на? Как учительница французского языка? Ведь ты же всегда работала учительницей начальных классов.
    Максакова. Правда?
    Эндрю. Конечно!
    Максакова ударяет себе по лбу.
    Максакова. Конечных учительница начальных классов! Конечно, сынок - это я хотела быть учительницей французского языка, но не прошла по конкурсу и пошла на начфак. Ты прав, сынок, ну, что ты хочешь возраст. Альцгеймер в дверь стучится, а ведь, кажется, только вчера я принесла тебя из роддома: маленького такого, хорошенького. Как быстро промчалось время, Андрюша, куда там скорости звука.
    Кстати, Анна Самуиловна жива, здорова и передает тебе привет.
    Эндрю изумленно.
    Эндрю. Анна Самуиловна жива!? Да ты что, ей ведь, поди, уже лет сто!?
    Максакова. Точно, сто. В этом году справляли ее столетний юбилей. Церемония проходила в актовом зале вашей школы! Меня пригласили, как бывшую заслуженную учительницу.
    Эндрю. Тебе присвоили заслуженную?
    Максакова. Да, вскорости после твоего отъезда.
    Эндрю. Поздравляю, мама.
    Максакова. Спасибо, мой мальчик. Целует Эндрю.
     Максакова. Так, вот на юбилей пригласили и меня. Да, не забыли, слава Богу! Ну, что тебе сказать: море цветов, речи…
     Анна Самуиловна тоже речь сказала. Ей хоть и сто, а живенькая такая старушенция. Живенькая! Тебя вспомнила.
    Эндрю. Меня? С чего бы это?
    Максакова. Ну, да, говорила, что ты был лучшим тенором школьного хора.
    Эндрю удивленно смотрит на мать.
    Эндрю Я лучший тенор? В школьном хоре!? Да, мне же с детства медведь на ухо наступил! Вот у тебя голос так голос! Он за эти годы совсем не изменился. Все такой же звонкий, свежий, волнующий.
    Максакова смущенно.
    Максакова. Правда? Ну, спасибо, спасибо, а про тебя Анна Самуиловна, что - то видимо напутала сто лет не шутка сказать!
    Эндрю тяжко вздыхая.
    Эндрю. Да, сто лет! Сто лет, а я даже и до пятидесяти не дотянул.
    Мать грозит сыну пальцу.
    Эндрю. Молчу, молчу. Ну, а как родственники наши. Тетя Наташа? Александр Иванович? Вера жена дяди Виктора?
    Максакова. Все живы, здоровы, слава Богу. Дяди Виктор просил передать тебе огромный привет. Он…
    Эндрю. Погоди, мама, как привет? Ведь дядя Витя умер еще до моего отъезда. Ты что - то путаешь?
    Максакова. Так это не тот Виктор. Я имею в виду, того Виктора, что по папиной линии...
    Эндрю. По папиной? Я что - то не помню с его стороны Виктора. Дядю Боря. Николай Иванович. Этих помню, а Виктора не помню. Какой он?
    В комнату входит Кэти.
    Кэти. Дорогие мои, обед готов!
    Максакова. Вот и прекрасно, чем всяких дядь вспоминать, мы лучше пообедаем. Я, по - правде сказать, проголодалась. Авиационный билет дорогой, а самолетная еда отвратительная!
    Кэти. Зато у меня бараньи котлетки с зеленным горошком!
    Максакова. Замечательно! Андрюша - это же твое любимое блюдо!
    Эндрю. А откуда ты знаешь, что это мое любимое блюдо? Я ведь их только здесь полюбил!
    Кэти. Это я посвятила Ольгу Викторовну в твои вкусы.
    Максакова. Конечно Катя, а откуда бы мне знать. Мы ведь с вами пятнадцать лет не общались.
    Эндрю трагически.
    Эндрю. Неужели пятнадцать! Я полагал, что десять, а тут пятнадцать. Боже мой. Боже мой. Я пропустил огромный кусок жизни мимо себя. Пятнадцать лет не общался с матерью. Пятнадцать лет! Ах, я негодяй!
    Эндрю горько плачет.
    Максакова вытирает сыну платком слезы.

    Максакова. Ну, успокойся, сынок. Успокойся. Ты ни в чем не виноват. Наверное, так нужно было. Значит - так было записано в книге наших судеб.
    Эндрю отрицательно качает головой.
    Эндрю. Нет, мама, главные решения в жизни принимает человек.
    Максакова тяжко вздыхает.
    Максакова. Эх, сынок, сынок…
    о, если бы человек сам принимал решения, то мы бы давно жили в Раю. Потому что на деле, обычный человек, как правило, думает одно, говорит другое, а делает третье. О, если бы он думал сам, а то ведь за него думает, то квартира, то машина, то завещание, а то и бутылка водки. Так, что не терзай себя. Ты ни в чем не виноват. Я люблю тебя, таким как ты, есть и все эти пятнадцать лет любила тебя и всегда, всегда буду любить…
    Эндрю горячо и искренне.
    Эндрю. И я тебя, мама, люблю, и любил. И в церкви за тебя молился и просил Бога послать тебе счастливую спокойную жизнь. Прости, прости, мама….
    Мать и сын обнимаются и плачут.
    Кэти. Ну, хватит, хватит. Давайте вытрем слезы и пойдем к столу.
    Эндрю. Правильно. Мама, давай я вытру твои слезы.
    Максакова. А я твои, сынок.
    Вытирают слезы. Смеются.
    Кэти начинает толкать коляску с Эндрю.
    Максакова останавливает ее
.
    Максакова. Катя, позволь я повезу Андрея.
    Уходят в столовую комнату.
    Гаснет свет. Звучит песня Tombe la Neige
    

    
Картина вторая.

    Сцена представляет собой дом Эндрю. Открыт балкон, весенний ветер качает занавеску. Поют птицы. Входят Кэти и Максакова.
    Кэти. Вы знаете сейчас после смерти Андрея мне, кажется, что совершила огромный грех и ему сейчас там (показывает на потолок) очень тяжело, а уж у меня на душе какой камень. Нет, не нужно было мне врать. Не нужно. И я бы никогда не пошла на этот обман, если бы в тот самый день, когда заболел Андрей, не умерла его мама. Я не смогла ему сказать о ее смерти. Он бы этого не перенес…
    Невинская. Считайте это ложью во спасение, Катя.
    Кэти. Но, кого я спасла, Виктория Леопольдовна? Ведь Андрей умер! И умер обманутым!
    Невинская. Вы, не правы, Кэти. Андрей умер не обманутым, а не отягощенным обидами, а это очень важно для его души. Кроме того, вы же помните, что он не хотел умирать зимой. Вы отсрочили его смерть до весны. Доктор сказал, что это чудо, ведь он давал ему жизни два месяца.
    Кэти. Может вы и правы, Виктория Леопольдовна, но мне вот, что не понятно, для чего Андрею вообще понадобилось это примирение с матерью? Ведь он хотел не столько примирения, как не хотел попасть в ад? Выходит, если бы ад не существовал, то и примирения никакого не последовало бы? Значит страх сильнее любви. Выходит, если мы уберем страх, то все остальные чувства исчезнут?
    Невинская. Кэти, разве Андрей любил вас из чувства страха?
    Кэти. А почему и нет, Виктория Леопольдовна? Потерять привычную жизнь для мужчины это знаете - ли не легко. Особенно такому домоседу, как Андрей.
    Невинская. Есть люди, Катя, которых страх сам приводит туда, куда их следует привести. Страх привел Андрея к раскаянью.
    Кэти. Вы правы, Виктория Леопольдовна. Вы правы, но оставим наши философские выкладки и вернемся к делам житейским. В этом конверте (достает конверт) расчет за вашу услугу, работу, или роль, даже не знаю, как это называть? Протягивает конверт. Здесь пять тысяч. Я полагаю этого достаточно?
    Невинская. Катя. Позвольте мне вас так называть?
    Кэти. Да, конечно.
    Невинская. Так вот, дорогая, милая Катя. Я пришла в ваш дом не для того, чтобы оказывать услугу, работать или хуже того играть роль, я пришла помочь вам в тяжелую для вас минуту. Разве за помощь берут деньги? За эти дни вы и Андрей стали мне как родные люди. Посмотрите на нашу общую фотографию. ( Достает из кармана фото) Мы же смотримся как настоящая семья. Вы же мне как сын и дочь! Как же я могу брать с вас деньги?! Кроме того, если разбираться, то окажется, что это я вам должна, а не вы мне!
    Кэти удивленно. Вы мне должны? За что!?
    Невинская. За то, что вы спасли меня от смерти и тяжкого греха.
    Кэти. Я вас не понимаю, Виктория Леопольдовна. Какой смерти? Какого греха? Объясните, пожалуйста, не говорите загадками.
    Невинская. А загадок никаких нет. Видите - ли, дело в том, что в тот момент, когда вы постучали ко мне в дверь… ну, что чтобы попросить меня о помощи, то есть побыть временно матерью Андрея. Я уже подобно юному Ромео подносила к губам кубок с ядом. Еще минута и все было бы кончено. Поэтому я считаю, что никто никому ничего не должен. Я сейчас соберу свои вещи и вернусь к себе домой.
    Кэти. Нет, Виктория Леопольдовна, вы должны взять деньги. Вы человек уже не молодой лишняя копейка вам не помешает.
    Невинская. А зачем она мне эта лишняя копейка, Катя? На еду я практически не трачусь. Мне все привозят домой. Сама готовлю. Сама мариную грибы и солю капусту. Мебель у меня есть. Гардероба хватит на две жизни.
    Кэти. Ну, съездите на Кубу. Прекрасные места. Я вам настоятельно советую.
    Невинская смеется. Посмотреть на Кастро? Так я уже его видела, причем в лучшие его годы, между прочим, он мне и тогда не очень понравился, а уж теперь, что смотреть на развалину. Я и сама такая!
    Кэти. Вы видели Кастро?
    Невинская. Вот как вас! Дело в том, что наш театр еще в советские времена ездил туда на гастроли. После каждого спектакля банкет. Фидель был неравнодушен к нашим артисткам и к молоденькой Вике Невинской в особенности. Но, как я уже успела вам сказать, он был не в моем вкусе.
    Так, что ехать мне особо - то и некуда! Только если на Родину? Но там меня давно никто не ждет, да и ждать некому. Родители мои умерли давным-давно. Сестер братьев они мне не оставили, а своими детьми я не обзавелась. Так, что кроме небольшой комнатки на Кретон авеню 6142 app 8, да парочки старинных приятелей Вани Кобылина и Веры Языковой у меня на этом свете никого не осталось.
    Кэти. Не правда, Виктория Леопольдовна, сейчас у вас есть сын Андрей и дочь Катя.
    
    Катя обнимает Невинскую.
    Кэти. Правда, Виктория Леопольдовна, вы мне сейчас как мама. Ей Богу, говорю от всей души.
    Давайте сделаем вот что, если вы не хотите брать деньги, то тогда оставайтесь жить у меня. Да, да, да не смотрите на меня таким удивленными глазами. Оставайтесь и живете вместе со мной. Дом большой места хватит, что мне одной в нем делать?! У меня, как и у вас: ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер, ни детей, ни племянников. Оставайтесь, Виктория Леопольдовна. Будем нести наш грех вместе.
    Невинская. Не называйте это грехом, Катя. Пусть уж лучше мы назовем это последней ролью Вики Невинской.
    Кэти. Согласна, Виктория Леопольдовна! Кстати, вам прекрасно удалось передать маму Андрея, ее голос, манеры, улыбку, жесты, что даже я порой не понимала - вы это или она? Как вам так удалось? Ведь вы же никогда ее не видели и не были с ней знакомы.
    Невинская. Система Станиславского, Катя.
    Невинская улыбается.
    Кэти. Нет, серьезно? Как?
    Невинская. С помощью любви, Катя. Уж очень мне хотелось вам помочь. Вы были такая замечательная пара. Вы так трепетно заботились друг о друге, но, увы, с ролью я не справились.
    Кэти. Еще как, Андрей, даже ничего и заподозрил. Хотя вы и делали небольшие проколы с родственниками и родом занятий, но в целом все было просто блестяще!
    Невинская. Если бы я справилась блестяще, то Андрей был бы сейчас жив, а так, увы, его нет рядом с нами.
    Кэти. Нет, Виктория Леопольдовна, Андрей сейчас рядом с нами. Я чувствую, как он глядит на нас с небес со своей мамой Ольгой Викторовной, и они улыбаются нам счастливой улыбкой праведников.
    Невинская. Где? Где они, Катя?
    Кэти подходит к балкону. Вон видите те два маленьких облачка?
    Невинская. Да, конечно. Одно из них похоже на барашка. Вы, думаете это они.
    Кэти. Конечно, они.
    Невинская. Андрей! Ольга Викторовна вы нас слышите. Машет рукой. Мы вас любим! Мы идем к вам.
    Выходят на балкон.
    
Финал